IMORL Blue

Год.

     Год назад…
     Началось путешествие днём в субботу, посреди беговой дорожки в качалке. Когда позвонила сестра, я не удивился — дело было за три дня до её дня рождения и я был уверен, что она хочет меня пригласить. Но слова были совсем другими.
     — Дед. — сказала она. — Деду совсем плохо.
     Я молчал, напряжённо соображая. Деду уже было плохо примерно за год до этого, тогда мама срочно уехала к нему в Мурманск. Я уже тогда был готов сорваться и ехать, но мама сказала: «Не надо», в тот раз пронесло, мама побыла с ним месяца два, пока его состояние не стабилизировалось, и увезла его к себе в Богородское. Но в этот раз может и не пронести, то, что у деда запущенный рак, секретом не было.
     — Я свяжусь с мамой, узнаю, что и как, — ответил я и отключился.
     Вечером того же дня, после разговора с мамой по скайпу, ситуация немного прояснилась. Дед ничего не ест уже несколько дней, организм не принимает, если ситуация не изменится, то счёт идёт на дни. На моё заявление, что я оставляю всё и еду к ним, мама попыталась было возразить, но как-то совершенно без энтузиазма. Договорились, что она спросит деда и вообще поговорим завтра и посмотрим, изменилось ли что.
     На следующий день, в воскресенье, я сказал на работе, что очень возможно, что мне придётся уехать на неделю по семейным обстоятельствам. Пытался работать, но процесс не клеился, вместо этого я сидел на Маханаим и читал главу про еврейские законы траура, так как было сильное ощущение, что это знание мне скоро понадобится. Пока ехал в поезде на Хайфу, снова зашёл в скайп и наш короткий разговор с мамой дал последнюю отмашку — ехать, дед ждёт. Приехав домой, засел за сайты букинга и через полчаса уже имел на руках билет на аэрофлотовский рейс в Москву и какой-то местной авиакомпанией на Пензу. Получалось, что в Пензу я прилетал в семь утра во вторник — договорился с мамой, что меня встретят прямо в аэропорту. Ложился спать со странным ощущением — уже побывав за границей немало раз, до сих пор не привык к такой доступности и спонтанности авиабилетов.
     Утро понедельника. Попрощался с almogАлькой; самолично отвёл малого в садик и объяснил ему, что уезжаю на несколько дней, но обязательно вернусь; дома быстренько собрал вещи. Сыграл немаловажную роль опыт неоднократных недельных походов на резервистские сборы с маленькой сумкой, поэтому за границу летел в первый раз с небольшим рюкзачком, зато плотно набитым на разные жизненные сценарии, включая даже плотную ветровку на случай дождя. Сидя в поезде до Бен-Гуриона, испытывал ощущения совершенно непривычные, потому что днём и в одиночестве, а заодно занимался последними приготовлениями: открывал себе телефон на использование за границей, скачивал карты Москвы и Пензенской области, договаривался со старым армейским другом о встрече тем же вечером в Москве. В самом аэропорту опять испытал непривычное лёгкое изумление — из-за отсутствия багажа вся цепочка регистрации, проверки секьюрити и паспортного контроля заняла от силы минут десять. Быстренько прошвырнувшись по дьюти-фрям и купив несколько подарков, я отправился на гейт ожидать своего рейса.
     Я летел в страну, где не был ровно двадцать лет. Да, я родился в Мурманске, у меня в паспорте местом рождения записана Россия, но родился я на самом деле в СССР, практически всё детство, с 5 до 15 лет, прожил в Душанбе, а уезжал в Израиль из Питера образца 1994 года, абсолютно непохожего на 2014. Я читал о современной России книги, слышал о ней миллионы слухов, был виртуально знаком со множеством людей оттуда, но лично, своими собственными ощущениями, я с Россией знаком не был. И я даже не мог провести параллели между этой поездкой и своими предыдущими заграничными полётами — там я безусловно был чужим, туристом, а здесь я себя чужим почувствовать не мог. Да, я израильтянин и сионист, но отрекаться от своих русских корней мне глупо и бессмысленно. С другой стороны, географическая родина могла преподнести мне много неприятных сюрпризов; например, из-за невыясненных проблем с гражданством, которое у меня формально есть, но практически мой российский загранпаспорт был просрочен ещё в 1999 и никаких контактов с российскими дипломатическими представительствами в Израиле я никогда не имел, так что теоретически моя попытка въезда в Россию по даркону могла быть чреватой. Короче, мысли о дедушке, мысли о поездке в Россию — не волноваться я не мог.
     Аэрофлот удивил, и очень приятно. Привыкнув к полётам в Европу чартерами и прочими лоукостами, я почти забыл, что такое комфорт рейсового полёта большой авиакомпанией. Я совсем не сибарит, но когда комфортные условия есть, то ценить я их умею. Просторные кресла, отменный обед, классная система ІFE, обаятельные стюардессы в этой их ярко-оранжевой униформе — всё это внушало оптимизм и я невольно начал думать, что это путешествие закончится лучше, чем я опасался.
     Шереметьево. На паспортном контроле мой даркон не вызвал ни у кого никакого интереса, мне шлёпнули штамп и с типичным чекистским хамством сказали «Добро пожаловать». Мои руки, сами собой потянувшиеся сфотографировать вывеску Бургер Кинга на русском. Аэроэкспресс до центра Москвы, о котором я вычитал ещё в аэрофлотовских буклетах в самолёте — чудесная штука, кстати. Белорусский вокзал, на выходе почему-то очень не хотелось выглядеть понаехавшим и я топал в сторону метро уверенно и целеустремлённо, не пялясь по сторонам и только самым краем глаза поглядывая на указатели. Ехал в сторону Южного округа, позвонил с дороги другу. Мы с ним когда-то вместе тянули армейскую лямку, оба были механиками-водителями на Меркавах 7-й бригады, пока я не вышел на командирские курсы, потом продолжали быть на связи и после армии, пока он не уехал жить и работать в Москву. Набрав его номер, я преодолел искушение заговорить на иврите и вообще включил мысленный фильтр, которым до сих пор пользовался в разговорах с мамой — говорить на чистом русском, избегая загрязнения его гебраизмами, злом, неизбежно появляющимся при долгой жизни в Израиле. Остаток дороги не слишком откровенно, но рассматривал людей, едущих вместе со мной — и видел не орков, о которых так убедительно твердила добрая часть моей ленты в фейсбуке, а обычных людей, даже без засилия азиатов и кавказцев.
     Долгие ночные посиделки на кухне у друга с ним и его женой. Разговоры о жизни, о работе, о детях, обо всём, в том числе и о неизбежной политике. Как раз за две недели до этого был сбит малайзийский Боинг, и меня всё расспрашивали, а как это событие и вообще весь украинский конфликт интерпретировали у нас в Израиле. «А почти никак, у нас там, между прочим, своя война сейчас идёт» — выдавал я раз за разом спасительную отмазку, чтобы не уползать в безнадёжную топь российско-украинского выяснения отношений, от которого я так успешно дистанцировался до сих пор. Ночное такси в Домодедово и часы ожидания посадки на опаздывающий пензенский рейс. А борт на Пензу оказался вообще крошечным летающим автобусом, помню, что он стоял чёрт знает в каком закоулке лётного поля и ехали от терминала до него минут 15-20, а потом он так долго выруливал на взлёт, что я успел заснуть и проснулся уже в начале посадки. Сели, я закинул на плечо свой рюкзачок и пошёл прямо к выходу со взлётного поля, откуда мне уже махали рукой.
     Маму я не видел до этого семь лет, а с мужем её, дядей Мишей, с которым они познакомились и поженились уже после моего отъезда из Душанбе, я не встречался до этого вообще никогда. Пока мы ехали по шоссе (кстати, удивительно хорошему) до райцентра Мокшана, а оттуда в село Богородское, они рассказывали мне, как приободрился дед перед моим приездом, как впервые за несколько дней попросил поесть, как попросил его побрить и вообще заметно ожил. А я сидел, слушал, смотрел по сторонам, где за берёзовыми рощами простиралась бесконечность среднерусской равнины и думал, какая причудливая штука жизнь.
     Дед… Он был крошечным и высохшим, но у него по-прежнему горели яркие глаза, которые всю жизнь делали его потрясающе красивым мужчиной. Я обнял его, приподнявшегося в кровати, и не мог отпустить, и он меня тоже.
     — Такие дела, Миша, — тихонечко говорил он. — Гляди, что со мной сделалось.
     — Всё будет хорошо, дед, — только и говорил я, чувствуя себя персонажем паршивого голливудского фильма. — Всё будет хорошо.
     Запала деду хватило ненадолго и он снова прилёг, погружаясь в спасительную дремоту, которая только и спасала его от мучительных болей. Так и начались несколько дней моей жизни в селе.
     Вообще, село Богородское появилось в истории моей семьи только благодаря дяде Мише. Во время бессмысленной и кровавой гражданской войны, бушевавшей в первой половине 90-х в Таджикистане, оттуда сбежали почти все русские (под которыми понимали всех не-таджиков), а оставшиеся русские специалисты (среди которых оказалась и мама) оказались там просто на вес золота на фоне попыток спасти гибнущие остатки советского наследия. Таким специалистом оказался также и дядя Миша, работающий главным механиком авиакомпании Таджик Эйр. Но к середине нулевых кризис накатил и на авиацию и они с мамой решили поравалить. А целью своей они выбрали это село, потому что именно оттуда дядя Миша был родом. Так что именно так моя мама, всю жизнь бывшая городским человеком с высшим образованием, зажила на селе — с подсобным хозяйством, огородом, козами и кроликами.
     Дед выныривал из своего полузабытья нечасто. Мне показывали село с могучими развалинами храма Казанской Божьей Матери, источник святой воды над речкой с уютным названием Азясь. Помню, в часовне над источником я невозмутимо взял с полочки Псалтырь и начал читать псалмы. Я привёз с собой в рюкзачке еврейский молитвенник и отдельно псалтырь и ежедневно соответственные разделы читал. Да, я материалист и атеист, и дед всю жизнь был атеистом, но что-то мне подсказывало, что пренебрегать этим всем нельзя, вот я и делал, что мог. С собой я молитвенник, естественно, не таскал, поэтому оказавшись в часовне, экуменически счёл, что псалмы, прочитанные на русском, не намного хуже псалмов, прочитанных на иврите. Кроме этого я, как мог, помогал по хозяйству — доил козу, косил траву для кроликов, помогал выгуливать козу и непоседливых козлят. Вообще вёл себя, как чёртов турист: чуть видел что интересное, так тянул из кармана мобилу и фотографировал, колорадских жуков, например, которых все сельские жители сразу нещадно давили. А в остальное время я сидел в комнате у деда и, пока он дремал, листал книги. Всю огромную библиотеку, бывшую у нас в Душанбе, всю её вывезли оттуда и я, очарованный воспоминаниями, брал с полок то одну книгу, то другую и во многих случаях был уверен, что предыдущим человеком, открывавшим её, был я сам, только двадцать с лишним лет назад. А потом дед кряхтел и я, бросив всё, спешил к нему.
     Потом дед начал просить укол обезболивающего, всё чаще и чаще. Уколы помогали совсем ненадолго, дед начинал просить ещё один буквально минут через пятнадцать. И я начинал рассказывать ему про свои воспоминания из детства, связанные с ним, начиная их все словами «А ты помнишь?…» И он помнил, он вспоминал и даже находил в себе силы улыбаться. Говорить не мог, только слушал. А когда я спрашивал его, чего ему хочется, он глядел мне в глаза и говорил «Гроб».
     Я приехал туда ненадолго. Ещё в мой самый первый день там, по дороге из аэропорта, мы заехали на пензенский железнодорожный вокзал и взяли мне билет до Москвы на вечер пятницы — именно так я попадал на свой самолёт, улетавший из Шереметьева вечером субботы. Для деда это тоже не было секретом и он решил, что он должен продержаться до моего отъезда. Он не дотянул совсем чуть-чуть.
     Дед кончился в пятницу, часа в два пополудни. После очередного укола он лёг, потом сел в кровати и с силой вперился взглядом во что-то позади нас, смотря сквозь нас и нас не видя. Мы с мамой держали его за руки, а он дышал всё реже. Мы помогли ему лечь, а он всё вглядывался во что-то, невидимое нам. Я прижался щекой к его щеке, чувствуя покалывание его щетины, такой родной, я так любил в детстве гладить его по небритым щекам, и слушал дыхание, и угасающее сердцебиение. Пока сердце не стукнуло в последний раз и это было всё. А взгляд так и не погас, пока я не взял и не прикрыл ему веки.

     …Пока мы ждали врача и участкового милиционера, чтобы те зафиксировали естественную смерть дома, мы обсуждали, что делать. Как хоронить. Как попытаться избежать вскрытия. Я заранее выяснил, что в Пензе есть своя еврейская община, которая может взять на себя заботы по правильному еврейскому погребению, но это был не вариант — мама хотела похоронить его на сельском кладбище, рядом с его последним домом. И даже участие тамошнего раввина в похоронах было исключено: «Люди не поймут», — выразительно шевельнул бровями дядя Миша и я великолепно понимал, что он имеет в виду. И понимал, что это всё, в общем, не главное. Потом обсуждали вопрос, что делать мне — задерживаться для участия в похоронах или ехать по купленным билетам тем же вечером. После многих «за» и «против» решили, что до похорон может пройти ещё неизвестное количество времени и лучше мне ехать, как и было запланировано заранее.
     Ехали в стареньком УАЗе-буханке в райцентр, деда полагалось положить в морг. Заехав в РУВД за справкой для морга, я обратил внимание на эпичную справку, которую выписал участковый: «Выдана Мильготину Михаилу Семёновичу, 1931 г.р., в том, что он скончался 8-го августа 2014 г. Число, подпись, печать.» Потом уже пожалел, что не сфотографировал, но было поздно. В крошечное помещение морга при местной больничке заносили деда я и дядя Миша, хотя справился бы и любой из нас в одиночку, такой лёгкий он был. Положили его на свободный столик из нержавейки, я остался в помещении, чтобы побыть с ним последние секунды. Равнодушно мазнул взглядом по интерьеру, заметил на одном из соседних столов открытый гроб, а в нём покойника с кожей серо-сиреневого цвета, вернулся взглядом к деду. Потом уже подумал о контрасте: в детстве я жутко трусил от всего, связанного со смертью, когда у нас в подъезде померла одна бабуля и на лестничную площадку выставили крышку гроба, я её обходил, прижавшись к стенке, а в день самих похорон забился в самую дальнюю комнату в квартире, закрыл все двери и зажал уши, чтобы не слышать похоронного марша. А тут, столкнувшись вплотную — да, смерть. Очень горестная штука. Но чего же в ней страшного? Страшно было оставлять деда одного в этой чужой комнате — я знал, что это противоречит всему, диктуемому еврейской традицией, но выхода другого не было.
     Мама и дядя Миша ушли в больничку договариваться с врачом, которая должна была делать вскрытие, причём мама несла с собой приготовленный пакет с новой одеждой, в которую деда следовало одеть. При подготовке пакета вмешался я и попросил положить ему во внутренний карман книжечку псалмов, которую привёз с собой. У неё вообще была отдельная история, у этой книжечки — это был походный карманный вариант Псалтыря для солдат и у меня она была с 2006 года, со Второй Ливанской войны, нам тогда их раздавали. Не пользовался ей и не раскрывал, при сборе рюкзака сунул её в последний момент чисто из-за её компактности, а послужить ей всё-таки удалось. Опять же, не верил я во всё это, и из традиции, связанной со смертью, знал только то, что успел в спешке прочесть ещё до поездки в Израиле, но что-то изнутри подсказывало, что так будет лучше. И я предпочёл слушать.
     Из Мокшана ехали в Пензу. По сторонам опять разливалась бесконечность среднерусской равнины, а я опять думал, какая же всё-таки причудливая штука жизнь. Родился дед в Ленинграде, потерял при репрессиях отца, во время ленинградской блокады потерял маму и бабушку, с трудом выкарабкался сам, потом учился, добивался, уехал в Мурманск, прожил там почти всю жизнь — а завершил жизнь в небольшом селе в самом сердце России и теперь останется там навсегда. А ещё думал я, что еврейский корень моей семьи не угас бесследно — он прижился и продолжился уже в Израиле и подрастает у него правнук по имени Яир. А ещё думал я, что несмотря на то, что два поколения моей семьи городские, на самом деле все более дальние предки — все из деревень. Дед родился в Ленинграде, но оба его родителя из еврейских местечек под Витебском; бабка из деревни в Новгородской области; у отца вся семья уходит корнями в Тамбовскую область. Так что вот в данном случае судьба просто сделала огромный, во много десятков лет, круг. А ещё гадал я: а где же когда-нибудь закончится моя собственная жизнь, сколько неожиданных поворотов успеет сделать она со мной?
     Около полусуток на поезде Пенза-Москва в новеньком вагоне. Проводница при проверке документов с любопытством взглянула на мой даркон и на меня, но ничего не спросила. Растянуться в койке и дрыхнуть всю ночь под полузабытый перестук колёс было редким удовольствием.
     А утром на вокзале меня встретил отец. К этому моменту мы не виделись более двадцати пяти лет. И, оставив мои вещи в камере хранения Белорусского вокзала, мы отправились в пеший поход (больше 25 километров — я проверил потом по трекеру в телефоне) по центру Москвы, разговаривая, разговаривая и ещё раз разговаривая обо всём том, что у нас в жизни случилось за прошедшие годы — например, о том, что привело к разводу родителей в своё время и о чём я впервые в жизни слышал в его версии. И это тоже было закрыванием кругов, мощным и незабываемым.
     Вечером, сидя на борту самолёта, несущего меня домой, я чувствовал смертельную усталость. Я возвращался из путешествия, одного из самых важных в моей жизни. С новой памятью, с новыми переживаниями, сам я был в некой мере новым. Но я возвращался домой.
  • Current Mood
    tired tired
IMORL Blue

Из дружеских бесед

[I.] Я знал одного человека ©
[I.] Он не ест зелёное
[I.] Неважно что
[I.] Зелёные вещи отказывается есть
[I.] Идиосинкразия

[S.] И пьет газированные напитки только по чётным дням
[I.] Таких человеков я не знавал
[I.] На самом деле жалко людей с такими тараканами

[S.] Да
[Y.] А я не ем оранжевое о_О
[Y.] Но, правда, не потому, что оно оранжевое.

[I.] А почему?
[Y.] Потому что не люблю тыкву и батат
[Y.] И апельсины

[I.] А, скажем, чеддер?
[Y.] Я про овощи
[I.] Ну то есть ты не любишь конкретные вещи
[I.] Это нормально
[I.] Я тоже не люблю хурму, к примеру
[I.] Но я с удовольствием погрызу морковку

[Y.] Вот!
[Y.] Хурма тоже
[Y.] Морковка красная
[Y.] Это даже дети знают

[I.] Ты дольтонег!
[Y.] Морковка красная by definition
[I.] Давай проведем экспресс-опрос
[I.] Среди местного населения

[Y.] Так же как огурец зелёный
[S.] Морковь оранжевая
[Y.] Вы не понимаете
[Y.] Это как аксиома

[S.] Правда бывает и красная, в средней Азии
[Y.] Небо - синее
[Y.] Морковка - красная

[I.] Я в первый раз слышу про такую аксиому :-/
[O.] Морковь оранжевая
[Y.] :((
[Y.] Морковь была и будет красной!

[I.] Я ж говорю - ты дольтонег
[Y.] Я непонят...
[Y.] Я тоже _вижу_, что она оранжеватая
[Y.] Но это не имеет НИКАКОГО значения
[Y.] Потому что морковка всегда была красной

[S.] Кстати
[I.] У тебя начинает проявляться тон навязчивой идеи 8-|
[S.] А какого цвета платье? (с)
[I.] Голубое с коричневым.
[Y.] Она в любом случае _не такая_ оранжевая как батат, или тыква.
[Y.] Она по другому оранжевая
[Y.] Вот апельсин - оранжевый
[Y.] А морковка светло-красная с оранжеватым оттенком

[O.] Оранжевая она
[Y.] НЕТ!
[O.] Не гони
[Y.] Вы мне ничего не докажете!!!
[O.] Еще скажи, что футболки сборной голландии светлокрасные!
[I.] Тащите смирительную рубашку
[Y.] Футболки оранжевые
[Y.] А морковка нет
[Y.] Почитайте все детские загадки про морковку
[Y.] Там чёрным по белому указывается красный цвет, как основная характеристика.

[I.] Потому что детей в начале знакомят с основными цветами
[I.] Красный желтый синий зеленый

[N.] Морковка оранжевая вроде о.О
[I.] Белый и черный
[I.] А потом уже продвигаются ко всяким фиолетовым и оранжевым

[N.] И вообще! I. провокатор!!
[I.] Продвинутый уровень - различание персикового и салатового
[O.] Ходил щас как дурак и всех спрашивал какого цвета морковь
[N.] Хехехе
[O.] Оранжевая!!!
[I.] И божественный уровень - цвет утренней измороси и глубокий карминный
[Y.] У меня с детства сидит убеждение, что она красная. Мне об этом в садике рассказали.
[O.] Тебе наврали
[O.] Гнусно

[Y.] Я не могу видеть её оранжевой.
[O.] Попробуй
[O.] Open your mind

[Y.] Я не уверен, что хочу.
[I.] А я не провокатор - это не я полез в бутылку с отрицанием очевидных фактов
[Y.] Мне так приятнее
[Y.] Её краснота меня греет

[I.] Imagine, the carrot is orange.
[O.] Красная футболка морковного цвета...
[S.] Это питерская поебень
[S.] Морковка красная

[I.] Моркова
[S.] Бордюр паребрик
[S.] И проч

[I.] Этот диалог достоин сохранения.
IMORL Blue

Из субботних разговоров

[I.] какой прекрасный заголовок: «ФСБ вернула Антонине Бабосюк 1,5 т золотых украшений»
[I.] статью я даже и не стал читать, мне хватило заголовка

[Y.] хуяссе
[Y.] сколько стоит килограмм золота?
[Y.] 42.8 доллара за грамм
[Y.] 43 штуки за кило
[Y.] 65 миллионов за полторы тонны
[Y.] это только удельный вес
[Y.] она там золотые цепи носит?
[Y.] толщиной в руку

[I.] волочит за собой
[I.] гремя замками

[Y.] как вариант, полный золотой доспех
[I.] максимилиановский
[Y.] цельный
[Y.] правда тогда она не ходит
[Y.] ее возят на тележке

[I.] с фамилией Бабосюк она может ходить и сама
[I.] при такой фамилии сразу почему-то представляется женщина из русских селений
[I.] которая слона на скаку остановит
[I.] и хобот ему оторвёт
Collapse )
  • Current Music
    Sesame street
IMORL Blue

Combat drop

     Я очень люблю музыку к фильмам. Во-первых, мне нравится симфоническая музыка, а саундтреки сегодня — это самое лучшее её применение. А во-вторых, мне очень нравится слушать и чувствовать, как композитор раскрывает музыкой атмосферу фильма, порой исключительно точно воспроизводя звуками целые сцены.
     У меня почти на каждом альбоме с оригинальной музыкой к фильму есть одна-две особенно любимые темы, которые связаны как раз с самыми яркими сценами. В качестве отличных примеров таких сцен можно назвать, к примеру, Скерцо для мотоцикла с оркестром Джона Уильямса из фильма «Индиана Джонс и последний крестовый поход», сопровождающую в фильме сцену с Индианой и его отцом, удирающими на мотоцикле из замка Брюнвальд:
или Точку невозврата Алана Сильвестри из «Назад в будущее: Часть ІІІ», сопровождающую угрожающий ритм набирающего скорость и несущегося в пропасть паровоза:
     На альбоме с музыкой Джеймса Хорнера к фильму «Чужие» у меня уже давно любимой является тема под названием Combat Drop, сопровождающая головокружительный спуск с орбиты десантного дропшипа с колониальной морской пехотой в чреве («Express elevator to hell, baby!» — замечает перед сбросом бодрящийся и сыпящий шуточками Хадсон). Вот она:
      Всё в ней на месте. Общий темп отбиваемого барабанами походного марша. С 0:06 бравурные фанфары, символизирующие бравых и вооружённых до зубов бойцов. С 0:56 тема на рожках, при которой просто физически видишь выезжающую в славный поход кавалерию. С 1:30 повторение и развитие первой темы фанфар, настроение уже менее шапкозакидательское, характеры бойцов, сержанта Эйпона и капрала Хикса раскрываются глубже. С 1:44 резкая смена ритма, дропшип врезается в атмосферу, сопротивление ионизированного воздуха сотрясает маленький кораблик, в музыке прорезается минорная тема, при которой понимаешь, что поход, возможно, и будет славным, но не для всех; и почти сразу же, с 1:49, начинается главная минорная тема композиции, погребальная и предупреждающая. — Нет, — приходит пронзительное понимание, — поход этот будет кошмарным и если вернётся из него хоть одна живая душа, это будет величайшим везением. И молодой и необстрелянный лейтенант Горман никому не поможет, а, напротив, будет только обузой. 2:15, на фоне продолжающегося минорного фона вплетается вернувшаяся бравурная тема фанфар из начала: корабль прошёл самый тяжёлый этап в атмосфере, сбросил скорость и выходит в управляемый режим, а, значит, судьба людей всё-таки находится в их собственных руках. 2:45 — возвращается и минорная тема, не даёт расслабляться, подсказывает, что до посадки остаются считанные мгновения, а там — время действовать и время умирать. И так, сплетаясь всё теснее, мажорная и минорная темы всё более разгоняют адреналин в крови, подготавливая к неизбежному бою, как вдруг в 3:15 оркестр обрывает музыку. Остаются лишь несколько секунд стихающего гула струнных инструментов — дропшип прибыл к своей точке назначения, отступать уже поздно, всё что произойдёт — неизбежно.
     Я вчера слушал эту музыку много раз, каждый раз видя перед своими глазами описанную выше сцену. Фильм я смотрел в последний раз довольно давно, но музыка настолько хорошо передавала настроение, что мне не нужно было помнить его покадрово. И так длилось полдня, пока я не приехал домой и не решил посмотреть этот отрывок и насладиться сочетанием картинки и музыки. Каким же было моё изумление, когда музыки я в фильме на этом фрагменте не обнаружил! То есть вся сцена именно такая, какой я её и помнил, только вот кроме треска барабанов на заднем плане о музыке ничего не напоминало.
     И только сегодня я нашёл инфу, что именно этот трек из альбома в фильме не используется. Возможно, из-за цейтнота, в котором сочинялся и записывался саундтрек — вся работа была проделана Хорнером за 4(!) дня, а с Кэмероном он тогда смертельно разругался и согласился с ним работать снова только на «Титанике». Очень жаль, что трек в фильм не вошёл, но добрые люди в Ютубе всё сделали — взяли сцену из фильма и трек на неё наложили. Для точного хронометража вырезали только секунд 40 монолога Хадсона, где он хвастается вооружением и оснащением десанта, а так — всё ложится просто идеально и именно так, как я себе это и представлял. Отрезок с собственно музыкой начинается примерно с 2:30.
  • Current Music
    James Horner - Combat Drop
  • Tags
IMORL Blue

Ну что, с наступившим?

     Пока все спят утром первого января, в очередной раз перечитаю свою любимую новогоднюю историю.
     Однажды перед наступлением нового года эры Дзисё четверо друзей собрались в бане-фуроси, чтобы снять усталость прошедшего дня и смыть грехи прошедшего года.
     Один из них, по имени Такамасу Хирамон, был составителем календарей и любил, как говорится, время от времени украсить свое кимоно гербами клана Фудзивара, то есть выпить. Другой служил церемониймейстером у князя Такэда и звался Оити Миноноскэ. Он тоже был мастер полюбоваться ранней весной, как пролетают белые журавли над проливом Саругасима, – то есть опять же выпить. Третий из приятелей был знаменитый борец-сумотори по имени Сумияма Синдзэн и, как все борцы, всегда находился в готовности омочить рукав, а то и оба первой росой с листьев пятисотлетней криптомерии – проще говоря, выпить как следует. Четвертый подвизался на сцене театра. Но под псевдонимом Таканака Сэндзабуро он тоже частенько после представления позволял себе понаблюдать восход полной луны из зарослей молодого бамбука, что опять-таки означает пригубить чарку.
     Распарившись в бочках с горячей водой, друзья решили предаться общему для всех пороку. Молодой Такамасу предложил выпить трижды по три чарки нагретого сакэ.
     – Холостому мужчине доступны все развлечения, – сказал он. – Но даже и ему вечерами становится тоскливо без жены. Сегодня я твёрдо намерен заключить брачный контракт с госпожой Хидаримару, что живет за Восточным храмом, и поэтому должен быть трезв и почтителен.
     – Нет! – вскричал великан Синдзэн. – Не три, а девять раз по три чарки следует нам выпить перед тем, как начну я готовиться к состязаниям в Киото, потому что с завтрашнего дня мой сэнсэй воспретил мне даже проходить мимо питейных заведений.
     Молодые повесы решили уважить знаменитого борца и последовали его предложению. После двадцать седьмой чарки, когда составитель календарей уткнулся носом в миску с соевым соусом, церемониймейстер Оити вспомнил, что кому-то из пирующих надо отправляться в Киото. Отчего-то решили, что это именно Такамасу. Бедного составителя календарей погрузили в проходящую в нужном направлении повозку, заплатили вознице и растолковали ему, что избранница Такамасу живет за Восточным храмом.
     И вот, вместо того чтобы пойти к возлюбленной, живущей в родном Эдо, несчастный отправился в Киото, где, разумеется, тоже был Восточный храм!
     Очнулся Такамасу вроде бы в доме госпожи Хидаримару – те же циновки, та же ниша в стене, те же полки с изображениями Эбису и Дайкоку. Только женщина была другая – шея длинная, стройная, разрез глаз чёткий, линия волос надо лбом естественна и красива, зубы не вычернены, как полагается замужней женщине. На ней три платья с короткими рукавами из двойного черного шелка с пурпурной каймой по подолу, изнутри просвечивает вышитый золотом герб. Звать ее Идуми-сан. Увидел Такамасу красавицу – и сразу влюбился!
     Ей, по всему видать, тоже понравился славный юноша, потому что она, схватив кисть и тушечницу, тут же начертала на своем левом рукаве стихотворение:
     Хотелось бы мне,
     Сидя у зеркала,
     Увидеть, как в тумане,
     Где закончится путь мой,
     Затерявшийся в вечерней росе!
     Трудно застать врасплох составителя календарей. Такамасу немедленно снял башмак, вытащил стельку из рисовой бумаги и сразу же сочинил ответную песню:
     Хотелось бы мне
     Спросить у ясеня
     Или у старой сосны на горе,
     Где живет та,
     Которую назову единственной!
     После этого, разумеется, другие объяснения в любви стали излишними.
     Но не успели влюблённые, как говорится, и ног переплести, как входная дверь отъехала в сторону и на пороге появился суженый госпожи Идуми – прославленный самурай Ипорито-но-Суке. Увидев любимую в объятиях другого, он закрыл лицо рукавом, прошёл в угол и, достав из футляра нож длиной в четыре сяку, сделал себе сеппуку. Кровь хлынула на белые циновки, и несчастному Такамасу не оставалось ничего другого, как вытащить из ножен катану и обезглавить благородного самурая, чтобы облегчить его страдания.
     Идуми-сан при виде безголового тела вскрикнула, но сразу же взяла себя в руки, согрела сакэ, сменила икебану в нише, вытащила из окоченевших рук мертвого Ипорито-но-Суке нож длиной в четыре сяку и последовала за ним, сохраняя верность данному некогда обещанию. Такамасу Хирамон, рыдая, снёс голову и ей. Сам же он, сложив предварительно предсмертную танку, закатал кимоно и тоже вонзил смертоносное лезвие в живот.
     Узнав об этом, в далеком Эдо его суженая, госпожа Хидаримару, совершила богатые приношения в храм Аматэрасу, раздала служанкам свои праздничные одежды с широкими китайскими поясами на лимонного цвета подкладке, после чего велела позвать своего престарелого дядю, чтобы он помог и ей расстаться с опостылевшей жизнью.
     Вскоре печальная весть дошла и до императорских покоев. Государь тут же переменил наряд, надел простой охотничий кафтан, трижды прочитал вслух стихотворение «Персик и слива молчат…», призвал к себе канцлера Фудзимори Каматари и через него даровал оставшимся трём участникам роковой попойки высокую честь добровольно расстаться с жизнью.
     Оити Миноноскэ, Сумияма Синдзэн и Таканака Сэндзабуро, не дрогнув, выслушали повеление государя и на третий день весны, выпив двадцать семь раз по три чарки сакэ, выполнили его со всеми полагающимися подробностями.
     Всех семерых похоронили на одном кладбище у подножия горы Муругаяма, где лепестки алой сливы каждый год осыпаются на гранитные плиты. С тех пор туда частенько приходят несчастные влюблённые пары, чтобы совершить ритуальное двойное самоубийство.

Михаил Успенский, «Время Оно»
  • Current Mood
    okay okay
IMORL Blue

«Эсмеральда» в Хайфском порту, или краткий сказ о судовой матчасти.

1.
     В рамках своего 57-го кругосветного путешествия с 27-го сентября по 2-е октября в Хайфе гостил прекрасный парусник — учебное судно чилийского ВМФ «Эсмеральда» (Спасибо sntСанте за своевременную наводку!). В отличие от предыдущих раз, когда к парусникам вообще быдло простой народ не подпускался (мексиканский «Куаутемок», июль 2011) или подпускался, но не запускался на борт судна (испанская «Андалусия», апрель 2010), в этот раз вышло всё замечательно — чилийские моряки гостеприимно принимали на борту всех желающих, а администрации порта пришлось, скрепя сердце, запускать народ на свою территорию. Разумеется, заранее разрекламированное в газетах и интернетах халявное развлечение повлекло за собой другое малоприятное следствие — многотысячные очереди на вход и это как раз в дни, когда стояла премерзкая влажность в сочетании с ненормальной для конца сентября жарой. Хорошим оказалось то, что я поехал туда один, без buyakaЯира (хотя была идея его с собой взять посмотреть на корабль) а сам я что — я человек терпеливый, постоял часа два и не вякал. На сём закончу с негативом и начну сам пост.
     В принципе, фотографий в сети уже много и намного лучших, чем мои. Но другие люди искали хорошие углы съёмки и выгодные сочетания цветов и форм, а я знал, что именно находится в моём кадре и искал интересные, любопытные и забавные вещи именно с точки зрения судовой матчасти. Все снятые мной фотографии лежат на Пикасе, я там очень подробные комментарии к каждому снимку написал, а здесь я опишу только то, что показалось наиболее необычным.Collapse )
IMORL Blue

Leatherman vs. Bosch

Что будет, если всёпреодолевающая сила столкнётся с непреодолимым препятствием?
Из вопросов, присланных на ответы@mail.ru

Leatherman Wave™ vs. Bosch IXO
     После милуима, где я был три недели назад, вчера дошли руки почистить ледерман, которому все шарниры забило песком. У старого доброго ледермана Wave, который мне служил верой и правдой с 1999 года, шарниры стягивались винтами с уникальным шлицем — Tamper Resistant Torx — но не обычным шестилучевым, а пятилучевым, то есть ключей таких в природе практически не существовало. А вот у нового Wave, который мне в прошлом году дали в замену старому, на винтах уже обычный торкс, шестилучевой, а биты с таким шлицем встречаются в любом нормальном наборе. До вчерашнего дня я ледерман ещё ни разу не разбирал, но то, что такая возможность есть, помнил.
     Взял два бита TR7, один вставил в храповую отвёртку, заклинив её в среднем положении — для контрусилия, а второй вставил в Бошевский шуруповёрт. Неторопливо орудуя ветошью и силиконовым гризом, разобрал, почистил, смазал и собрал два винта, держащие головку плоскогубцев, затем принялся за винты, стягивающие концы рукояток, где крепятся мелкие вспомогательные лезвия. Вставляю бит в шлиц винта, нажимаю на клавишу, мотор внутри шуруповёрта натужно гудит, а головка не вертится. Подаю дополнительное усилию с помощью поворота рукоятки самой отвёртки и вдруг головка начинает медленно прокручиваться со скрипом и хрустом сминаемого металла. Я обмер в стопроцентной уверенности, что только что загубил передаточный редуктор внутри шуруповёрта — там же храповой механизм, шестерни, зубцы.
     — Накрылась, — думаю, — трещотка. ПиздарикиКапут Бошу.
     И только после того, как разобрал винт с другой стороны, понял, что случилось. Винт на ледермане состоит из двух половинок, ввинчивающихся друг в друга и на внешней половинке был плоский сегментный вырез, вставляющийся в аналогичный профиль отверстия в теле рукояти. Теперь там профиль круглый, сегментов больше нет :) Ледерману это не мешает, развинчиваться он не будет — всего лишь немного сложней придётся при следующей разборке.
     Итак, в этом раунде сумрачный тевтонский гений одержал убедительную победу над сумрачным американским гением.
  • Current Music
    Jeff Wayne - Brave New World